Loading
Jul 3, 2020

Генри и Джун. Глава 3

Она брела среди полок универмага, не говоря ни слова, лишь периодически оглядываясь в загадочной, милой, но будто автоматической улыбке. Сегодня она была отчего-то особенно мила, но в этом состоянии то скользила невероятная искренность, то будто бы годами наработанная практика, не то чтобы напрочь отрицающая искренность, но и явно не добавляющая ей баллов. Мы выбирали подарки для девочек. Я любил этот ритуал. И в целом я любил свою жизнь. И тут конечно же должно быть но. Ведь не бывает подобных мыслей без скрытого где-то на поверхности кризиса, мысль о том, что ты любишь свою жизнь почти никогда не возникает на пустом месте. Она, будто укоренившись, произрастает из  предваряющего ее или же намеренно скрытого от самого себя сомнения.

В последнее время я думал о многих вещах. Я видел свою спокойную жизнь и словно в противовес вспоминал годы проведенные журналистом на Ближнем Востоке. И пусть на тот момент я был во многом опустошен из-за отсутствия любви в моей жизни, я тем не менее, был полон страсти, был готов мгновенно вспыхнуть, пуститься в объятия неизвестности. Есть все же нечто горячее в той земле, что заставляет тебя вернуться к своему более чистому, более честному состоянию. Я смотрел на Дезири и мне казалось, что острота осторожно, не подавая особого вида и без всякого предупреждения, как гость не желающий громкими движениями разбудить хозяев, покидает наши размеренные отношения. Она казалось, больше не видит во мне всего того, что видела раньше – силы, харизмы, свободолюбия, быть может отчасти и мнимого. Когда любовь перестала ставить ловушки, строить загадки, колоть неизвестностью, она стала до ужаса понятной и будто расписанной по часам. Неизбежный ли это этап отношений, их переход в другую фазу или все же должно быть иначе, и нам стоило с этим что-то сделать. И вновь, пытаясь укротить любовь и настроить ее на свой лад, ты сам же спотыкаешься о ее непроходимую ледяную несговорчивость, когда-то ты страстно желал ее понятной и очевидной, сейчас же хочешь обратного, когда казалось бы зачем вновь и вновь становиться жертвой отравленных загадкой переживаний. Не налет ли это юношества, что будто наркотиками упивается остротой раненых чувств.

– В последнее время ты задумчивей обычного, милый, – прервала поток Дезири.

– Пожалуй, – протянул я, все еще размышляя над чем-то призрачным и еле уловимым.

– Поделишься или на этот раз захочешь закрыться, как ты это умеешь? – сказала Дезири, спокойным тоном, продолжая осматривать сосредоточенным сканирующим взглядом прилавки детской одежды.

– Ничего особенного, ты же знаешь. Так, думаю о себе, о нас, – отрешенно пробубнил я.

Тут она остановилась, вопросительно взглянула на меня, улыбнувшись, затем, словно поняв весь ход моих мыслей поравнялась со мной, игриво заглянув прямо в глаза и неожиданно с долей некого сарказма заявила:

– О нас не нужно думать, дорогой мой, нас нужно любить. Только взгляни, двое молодых родителей выбирают в канун рождества очаровательным дочерям подарки. Если бы я увидела это со стороны, меня бы наверное стошнило, до чего это приторно мило, – слегка подтянувшись вверх, она поцеловала меня и продолжила поиск вещей для девочек. Она умела своими острыми фразами, заставить тебя немного отвлечься. 

Мы продолжили блуждать, среди торговых рядов, на этот раз, поглощенный собственными мыслями, я был несколько безучастен. 

– Ты думаешь я закрываюсь? 

– Иногда, – не глядя на меня и все еще концентрируясь на вещах, отвечала Дезири, – не так часто, но когда закрываешься – делаешь это мастерски – не подступишься.

– Хм, как-то я не замечал.

– Иногда полезно иметь рядом более наблюдательного человека, чем ты сам, – хитро ухмыляясь и бросив на меня быстрый взгляд, сказала она.

Я не ответил, задумавшись, что раньше на подобный вызов я бы непременно ответил флиртом. Сейчас же она будто флиртовала сама с собой, и оставалось только догадываться, нужен ли был ей мой ответ, хотя бы бледным отголоском прежних лет и отношений. Казалось, я немного потерял себя прежнего.

Сам того не заметив, немного отстав от Дезири, я любовался стойкой с очаровательными детскими платьями. Когда родилась Лулу, оказалось, что я обожал детей. Я вылил на своих дочерей всю свою любовь и заботу. Дезири тихо подошла ко мне сзади, будто пытаясь не спугнуть меня и нечаянно накатившую на меня волну умиления, аккуратно приобняла меня за плечо, и принялась вместе со мной неторопливо рассматривать перебираемые мной вещи, словно она наслаждалась самим процессом. Затем мы медленно переглянулись, она улыбнулась, слегка виновато взглянув мне в глаза, неожиданно поцеловала меня и сказала:

– За тебя я тебя и люблю. Я два часа бродила здесь и не могла найти ровным счетом ничего. Ты же бросил взгляд на первую стойку и нашел прекрасные вещи.

Я молча улыбнулся. Мы купили платья, еще пару вещей, расплатились, упаковали все и направились в сторону нашего любимого ресторана. По дороге Дезири по-детски улыбаясь вдруг заявила:

– Но я знаю, или по крайней мере мне верится, что в моменты твоей задумчивости, в твоей светлой голове рождается нечто крайне поэтическое и прекрасное. Ведь я в курсе, дорогой, что пишешь ты далеко не только свои занудные статьи, а нечто на мой суровый взгляд поистине гениальное.

– Откуда ты знаешь?

– Иногда, засиживаясь допоздна, ты не прячешь как обычно написанное тобой в свой стол, а опрометчиво оставляешь все на месте. Но не заставляй меня чувствовать себя воровкой, я знаю даже более того, ты начал писать примерно в то же время, что встретил меня, что рождает в моей голове наивную иллюзию и надежду, которую ты, будь так добр, не разрушай. Мне нравится в нее верить. Но вот, почему за все это время ты не дал ничего из этого мне прочитать – это уже другой вопрос.

– Я никому об этом не говорил.

– Знаю, ты используешь это как способ выразить свои чувства, не более. Со всеми ты очень строг и сух, почти не позволяешь себе лишних эмоций, но я то знаю какой ты бываешь восприимчивый и ранимый. Все это прекрасно ложится в слова и выдуманные тобой истории и поверь, у тебя даже есть тайная поклонница, – игриво заключила Дезири. – А по поводу твоих статей, я отдала бы немалые деньги, чтобы увидеть хоть одного человека, читающего их по своей собственной воле, не говоря о тех студентах, что в заложниках учатся у тебя.

– Кажется, иногда ты знаешь меня лучше, чем я сам.

– Быть может так и есть.

Мы заказали бутылку вина и по любимому блюду. Выпив пару бокалов, я заговорил

– Ты ведь, знаешь, я не намеренно закрываюсь. Во всем этом мире мне не хочется закрываться только от тебя. В последнее время, во всем что я делаю, я будто стал видеть гораздо меньше. Потерял в этом ценность.

– Ты ведь очень хочешь, чтобы я сейчас сказала обратное.

– Только если ты и правда так думаешь, только если это искренне, ты же знаешь, я не терплю лести.

– Я думаю, ты находишься в очередном творческом кризисе. Примерно в таком состоянии я тебя и встретила, ты тогда не видел ценности своих трудов, хотя проделал ты огромную работу, по которой даже издали несколько популярных книг. Ты так точно и прекрасно описывал страны и народы. Прочитав это, ты не только учился понимать других людей, ты словно на мгновение становился частью их общества. Народы описывали многие, но так чисто, игнорируя привычный тебе уклад жизни, без предрассудков и предубеждений и без капли осуждения увидеть, понять мир их глазами, их мифами и верованиями, породниться с ними, будто бы ни на секунду не удивившись, что в мире, черт возьми, существуешь не только ты с твоей версией о его устройстве, что в нем есть что-то совсем иное. До сих пор не очень понимаю, как тебе удалась такая чистота эксперимента. 

– Когда ты прочитала эти работы?

– Это не так важно, Джон, важно что я в этом увидела.

– И что же ты увидела?

– Помимо того, что я уже сказала… тебя, Джон.

– Я напротив, всегда считал, что эти работы сугубо аналитические и напрочь лишены меня.

– Ты же сам знаешь, что ошибаешься. Они пронизаны тобой насквозь. В каждом слове, в каждой интонации, я видела тебя и твою душу. Тебя настоящего, не того, флиртующего и интригующего, что я встретила в Париже, а какого-то искреннего, очень чувствительного, глубокого, питающего к миру и людям настоящие чувства.

– Значит до этого я для тебя был лишь пустышкой? – в шутку заметил я.

– Ни в коем случае, просто ты открылся с другой стороны, с той с которой я не смогла рассмотреть тебя до.

– Мне приятно, что ты говоришь это, но это было давно.

– Сейчас ты делаешь не меньше. Ты учишь следующее поколение. Ты по-прежнему позволяешь людям увидеть мир под другим углом, только в других условиях. Ты объясняешь историю так искренне и страстно, что тебя невозможно остановить. Ты всегда так увлечен тем что ты делаешь. Неужели ты этого не видишь? Не видишь как тебя любят твои студенты? Как они тебе благодарны?  Я знаю, что тебе всегда хотелось признания мира, но может быть ты не совсем понимаешь что это, может стоит найти ценность признания всего одного человека, жизнь которого ты поменял, и этого будет достаточно? Знаю, что твои имперские амбиции не позволяют тебе примириться с ролью учителя, но эта простая роль зачастую куда важнее мирового признания. Поверь, Джон, многие люди мечтали бы так влиять на других людей, как ты… вдохновлять их.

– Знаю, что во всем этом ты права и все же что-то не дает покоя. Хотя учить людей я искренне люблю.

– Не говоря уж про студенток, которые без ума от тебя.

– И ты туда же! Антонелло мне все уши прожужжал про этих студенток.

– Еще бы! Это же его рай. Но у меня стажировалась одна из твоих подопечных и, мой друг… про тебя слагают легенды.

– Надеюсь, хорошие.

– Никак иначе. По их словам ты мечта-недотрога.

– Ты же знаешь, что это все глупости, они даже еще не знают чего они хотят.

– Конечно знаю, я ведь и сама была такой. Но и ты не принижай их способности,  одна твоя студентка явно знает, чего хочет. И к ней мы завтра идем на спектакль.

– Ты ведь совсем не ревнуешь.

– А если даже и да, то что. Дай мне насладиться этим чувством, недотрога. Я ведь не молода, Джон, прекрасно все понимаю. Хотя и была так уверена в этом когда была в их возрасте, сейчас то я знаю, что не могла и не могу затмить всех девушек мира. Они бывают столь прекрасны, особенно в этом возрасте. Но я знаю и тебя, не то, что ты совсем на них не смотришь, чувство прекрасного в тебе отлично развито, будь то роскошная картина или девушка, но с годами ты стал таким скромником и моралистом, что иногда я даже беспокоюсь.

– Вот и еще один намек на то, что я стал зануден и скучен.

– Это не намек, Джон, это констатация очевидного факта, в этом с тобой вряд ли еще кто потягается. Но кто тебе сказал, что это не ценится среди женщин, – я рассмеялся. – И вот же оно, поздравьте меня, я это сделала, спустя несколько часов разговоров, я наконец тебя рассмешила. 

Будь то слова Дезири, хорошее вино или прекрасный вкус тонарелли с сыром и перцем или скорее всего все вместе, но настроение у меня и правда значительно улучшилось. Выдался прекрасный, глубокий и чувственный вечер. Я удивлялся, как в один момент Дезири бывала самым теплым и сочувствующим существом на земле, а в другой – уже могла обжигать своей холодной отрешенностью. Все же проведя даже столько лет вместе, я порой не мог понять этой резкой перемены. Но разница лишь в том, что раньше меня это заводило, сейчас – лишь задевало и расстраивало. Предсказуемость любви заставила инстинкты притупиться, позволив порой чувствовать себя излишне слабым и спокойным. И вновь я возвращался к одному и тому жу вопросу, на который спустя столько лет я себе так и не ответил – должна ли любовь быть деструктивной…

written by ostrovich

Leave a comment