Loading
Mar 1, 2019

Генри и Джун. Глава 2

Темно-синий пиджак, голубая рубашка, серые брюки, бордовые шерстяные носки и роскошные черные туфли – все это, приправленное превосходным парфюмом с ароматом кожи, идеально сочеталось в этом человеке. Передо мной сидел настоящий итальянец, чувство стиля которого, казалось бы впиталось с молоком матери или же было врожденным с самого начала. Все же мне, большому любителю моды, можно было бы хоть написать докторат о ней, но родившись в Австрии, как бы я ни старался – я и на шаг не приблизился бы к прекрасной нарочитой небрежности итальянцев – так называемой «спреццатуре». Было ясно, что потратил он на этот наряд, на что мне бы понадобилось минимум четверть часа, не более нескольких минут, не задумываясь о лишнем – все было доведено до автоматизма. Научиться этому, на мой взгляд, увы, нельзя.

– Черт возьми, мне уже 43, – с небольшой досадой, но достаточно задорно произнес Антонелло, будто бы за этими словами скрывалась вовсе не досада, а нечто сродни самовлюбленного чувства наслаждения собственным состоянием, которое до сих пор почти не давало слабину. После этой фразы так и повисла пауза, словно он не договорил что-то вроде «…и я все еще так хорош!».

В любви к себе Антонелло было не занимать, хотя и в недостатке крайне критичного и порой иррационального отношения к самому себе упрекнуть его было бы тоже не совсем верно. Мне случалось время от времени становиться свидетелем припадков его необъяснимой ненависти к себе и всему, что он делал. А делал он нужно признать немало. Антонелло не зря слыл человеком острейшего ума, он был чрезвычайно начитан, красив, находчив, в общем-то одним из тех немногих знакомых мне людей, кого я считал в разы умнее себя. Не без упорного труда он стал успешным инвестиционным банкиром и к 30 годам уже возглавил подразделение банка, в котором начинал свою карьеру еще совсем молодым, а к 40, скопив немалый капитал, учредил с еще несколькими партнерами венчурный фонд и стал заниматься инвестированием в молодые компании, нередко поддаваясь мечтательным порывам юных и бесстрашных безумцев, ведь себя же самого он зачастую и упрекал в недостатке того самого авантюристского духа в молодости.

«Я выбрал понятный мне путь и кое в чем преуспел, но мне уже никогда не стать на одну ступень пьедестала с настоящими победителями в этой жизни,» – нередко говорил он, снова пускаясь в дебри самокритики, сравнивая себя с молодыми предпринимателями, коих он порой возносил намного выше себя и всего корпоративного мира. «Они строят настоящие империи, они движут нашим миром, задают вектор, диктуют правила завтрашней жизни, это ли не божественное начало в человеке, это ли не чистейшее проявление способности творить и созидать? А мы лишь помогаем им раскрыться, не более». И все же при определенной доле временами даже наивного романтизма в словах Антонелло, ум его всегда был трезв, и за этими высокопарными и, во многом конечно же, правильными размышлениями, почти всегда скрывался холодный расчет опытного аналитика с внушающим послужным списком в финансовом мире.

О финансовых операциях, колебаниях рынков и прочих тонкостях инвестиционного бизнеса, Антонелло мог упоенно говорить часами. В этот момент, ты невольно поддавался увлеченному порыву, и порой безвозвратно теряя нить рассказа, просто продолжал с интересом следить за восхищением или же напротив негодованием рассказчика, который страстно вдавался в мельчайшие подробности своего мира и пытался, пусть иногда и тщетно, растолковать все тебе, простому смертному, что происходит у твоего носа каждый день, о чем ты не думаешь и о чем даже не подозреваешь. В эти моменты Антонелло казался хранителем тайного знания, проповедующим тебе некую свою денежную религию, построенную отнюдь не на меркантильном интересе, а на искреннем увлечении сотен и тысяч таких же как он адептов. Впрочем, я слушал его всегда внимательно, пытаясь вникнуть в суть происходящего. Я привык к такого рода разговорам, ведь мой отец и брат были слеплены почти из того же теста, но в молодости я отстранился от этого мира и намеренно отрицал его значимость. Сегодня я был готов признать обратное. Антонелло медленно, но верно восполнял мне этот пробел в знании. Он также был моим персональным советником в денежных вопросах.

Мы знали друг друга давно, еще со студенческих пор, когда мы познакомились на вечеринке после научной конференции в Риме. Но тогда мы друг друга невзлюбили. Так бывает, когда в незрелом возрасте встречаются два достойных противника, которым есть за что побороться. А боролись мы конечно же за женские сердца. Мы пересекались еще несколько раз и с каждой встречей градус рос, наше противостояние становилось все более накаленным, отпускаемые колкости все острее, взаимная неприязнь увеличивалась, но вместе с тем росло и уважение к противнику, и как подобает интеллигентным людям, поединок этот всегда оставался в рамках словесной дуэли. А порой, когда наши интересы не пересекались напрямую, мы и вовсе складывали оружие и выступали на очередное поле битвы единым союзническим фронтом, помогая друг другу. И вот, спустя долгие годы, мы снова встретились в Милане, после моего переезда, когда нам уже было совсем нечего делить, а прошлые потери и обиды были давно позабыты и практически погребены где-то на запылившемся чердаке воспоминаний. Встретившись случайно в одном из баров, мы конечно же эти воспоминания извлекли, аккуратно смахнули с них пыль, словно со старой семейной реликвии, и вдоволь посмеялись над своим юношеским гонором. В тот вечер мы крепко напились и поведав друг другу о своих глубоких переживаниях, поняли, что за образом успешных людей, у каждого скрываются свои комплексы, страхи и проблемы. Тогда у нас завязалась большая дружба, построенная на интересе, доверии и отсутствии осуждения.

Этим вечером мы выпивали в одном из заведений знаменитой Бреры, заказывали уже далеко не первый коктейль и были прилично пьяны.

– Как там твои студентки, Джон? Черт возьми, я так тебе завидую. Ты каждый день общаешься с нашим обаятельным будущим, с прекрасными молодыми девушками, которые цены тебе не составят и смотрят на тебя с открытым ртом. Такой изящный преподаватель, да еще и такой ужасный зануда – это ли не их извращенная мечта?
– Брось, ты утрируешь ситуацию, они никак на меня не смотрят, им интересно почерпнуть от меня знания,  -Антонелло бурно рассмеялся.
– Давно я не слышал такой отборной чепухи, ты сам то веришь в то что говоришь? Как будто ты не знаешь. Быть может, ты не заметил, но мы не так уж молоды, Джон, уже можно смело признаваться себе в неприкрытой правде жизни, и не витать в мире юношеских иллюзий. Так вот, все что они хотят – это трахнуть тебя на том же столе, где ты раскладываешь материалы своих лекций, и не просто, а прямо на них.
– Говорю тебе, я не замечаю никаких взглядов, – мне становилось неловко из-за таких разговоров, хотя скорее я создавал видимость неловкости. За спиной и правда был немалый опыт общения с противоположным полом и я примерно понимал, о чем говорит Антонелло, пусть его представления о жизни были порой уж слишком приукрашены.
– Брось, даже та студентка, у которой на лбу все написано?

Однажды, когда мы с Антонелло прогуливались вечером по городу, я встретил одну из своих студенток. Она и правда проявляла ко мне порой чересчур уж большой интерес и по-моему не пыталась этого скрывать. Надо было видеть в тот момент издевательский взгляд Антонелло, в котором читалась и легкая насмешка и одобрение и даже доля некого восхищения.

– Профессор, читала вашу вчерашнюю статью, я восхищена вашим стилем письма, – с издевкой повторил он еще раз сказанную той студенткой фразу, – а в глазах только как она спешно стягивает с тебя одежду.
– Она дала мне два билета на ее спектакль на этой неделе, она танцует в балетной труппе. Сказала, чтобы я приходил с женой, с такой интонацией будто ее даже заводит этот факт.
– Ух, друг мой, она же дьявол. Скажи, что ты идешь, – с задором подростка выпалил Антонелло.
– Я не знаю, Дезири не против, но я чувствую себя отвратительно, хотя ровным счетом ничего не сделал. И все же, есть какой-то отпечаток, будто есть некий налет нечистоты в этом всем. Она же явно чего-то хочет.
– Сходи, меньше думай об этом. Но она конечно дьявольски сексуальна, друг мой, будь осторожен. Мне было бы сложно удержаться.

Мы допивали очередной бокал 18-летнего Маккалана. Уровень шума в заведении поднимался, пропорционально градусу, разговоры становились более откровенные, поведение более открытым, жесты легче, взгляды непринужденнее. Антонелло уставился на столик в другом конце зала, там сидели две изящные молодые девушки и громко смеялись. Они были не трезвы, порой смотрели в нашу сторону, затем переглядывались между собой, и весьма игриво улыбались. Я перехватил взгляд Антонелло.

– Даже не думай.
– Ах, друг мой, вспомни сколько раз ты сидел вот так, когда был в их возрасте и искренне не понимал, почему они совсем не смотрят в твою сторону. Ты конечно подозревал, что ты не из той лиги, ты мальчуган, позавчера научившийся справляться со своей бьющей через край сексуальной энергией, а их влечет опыт, самообладание, самодостаточная зрелость, – мечтательно заводил привычную пластинку Антонелло, не сводя взгляд с девушек. – Но сейчас то мы как раз в той лиге, и вот она наша заслуженная порция внимания прекрасных молодых девушек. И как на это не купиться, как не поддаться этому жестокому искушению? Я повторюсь, мы не молодеем, дорогой мой Джон. Ты можешь не молчать так тяжело, я вижу что в глубине души ты согласен со мной, уважаемый наш моралист. Я преклоняюсь перед твоей выдержкой, но не ты ли вдохновлял меня в молодости на всяческие авантюры. Могу припомнить несколько случаев, как ты легко увлекал девушек, однажды даже для нас двоих, помнишь?
– Конечно помню, но времена меняются, Антонелло, прошло почти 20 лет с тех пор, всему свое время.
– Ох Джон, Джон, ты был тем еще студентишкой, я порой восхищался твоим умением так непринужденно получать от жизни все причитающееся, в каждом возрасте свое – ни больше ни меньше, и такой баланс, такой баланс, такая тонкая грань, которую ты не переходил. Ты научил меня чему-то.
– Мы поэтому сегодня только вдвоем?
– Отчасти. Но вообще-то Лия сегодня не в городе, во многом поэтому я решил увидеться вдвоем, повспоминать старое, ты же знаешь я не особо этот день жалую, поэтому захотелось провести его в компании человека, которому я полностью доверяю. Признаться, мне перестало хватать остроты в жизни. Думаешь, я не знаю, что это мимолетно, что ничего кроме сожалений, в конечном итоге ночь с этими девушками не принесет. Мы же были с тобой столько раз по ту сторону подобных связей. Но почему то оно продолжает манить. Как старый добрый фаст-фуд, ты давно познал прелесть высокой кухни, но иногда тебя так манит простота, и ты то и дело ломаешься и поддаешься искушению, а поддавшись, после вдруг опомнишься и в очередной раз ненавидишь себя за позволенную себе слабость.
– М-да, и только обещаешь себе впредь такого не допускать. Какое нелестное однако для таких очаровательных девушек сравнение. Но сказано как нельзя более точно.
– Я же говорю, Джон, мы пожили тут немного, нам можно смотреть правде в глаза и не прятать ее за политкорректными формулировками. Давай-ка выпьем за мудрость, которая с годами наконец ужилась с дурацким юношеским задором.
– Или же нет, – задумчиво протянул я. – Как у вас с Лией?
– В целом, не могу сказать что идеально, мы 15 лет вместе, но иногда такое чувство, что мы перестаем чувствовать друг друга, как когда-то. Я порой совсем не понимаю ее, она часто не понимает меня. Странное ощущение. Мы же были так близки. Но если ты думаешь, что я хочу ей изменить из-за каких-то там наших проблем, то это не так. В нас по-прежнему есть та страсть, что поселилась с первой нашей встречи, наши чувства порой так же горячи, ощущения все еще свежи. Я просто поддаюсь искушению. Признай, тебе тоже хочется, но в тебе есть эта чистая нетронутая мораль, она в тебе когда-то появилась, будь проклят тот день кстати говоря. Но проглядывается она сквозь абсолютно дьявольский нрав почему-то всегда в самое неподходящее время. Ну а я чуть менее скован ее общественными догмами, точнее я легче от них ограждаюсь. Я все же считаю, что мир без измен – такая же иллюзия, как и мир, где студентки от сексуального преподавателя в самом расцвете хотят только знаний, – иронично заключил Антонелло, допив очередную порцию коктейля.
– Ты же знаешь, что если ты решишь к ним подойти, я тебя не поддержу.
– Да, друг мой, я уже и перестал расчитывать, что когда-то мы с тобой вспомним нашу молодость и сделаем нечто такое вместе. Но неужели ты оставишь меня этим вечером в одиночестве.
– Ты не будешь один.
– О, я конечно же не буду один, но вот одинок я буду несомненно, когда они уснут, а я закурю и взгляну в окно гостиничного номера и увижу город, ночных пейзажей которого я не узнаю, чувствуя себя совершенным туристом у себя дома, – мечтательно протянул Антонелло, глядя в сторону девушек.
– 
Узнаю старого доброго Антонелло, в чьей речи с пятым выпитым бокалом непременно возникает спрятанная где-то глубоко внутри поэтичность старого романтика.
– 
Писатель с каждым днем проведенным в болоте финансового мира умирает во мне, друг мой. Однажды я сорвусь, похороню свою карьеру, и засяду писать, прямо как ты,  вот увидишь. Нет, ты только взгляни на них, до чего же они хороши.

Зазвучала какая-то очень уж сексуальная музыка и две девушки, строившие глазки Антонелло или же нам обоим стали соблазняюще танцевать, но не пошло, а очень умело, не переходя грань, проходя по самому краю дозволенного. В танце они иногда сближались, нежно проводили руками друг по другу, периодически посматривая в нашу сторону. Мы не отказывали себе в удовольствии наблюдать за этим действием. Я окинул взглядом бар и понял, что никто кроме нас на них внимания не обращал. Казалось, они об этом знают и им словно доставляло удовольствие танцевать для нас. Антонелло, совершенно уже не скрывая интереса откинулся на спинку дивана, и ворочая в руке оливку, не сводил испытывающий взгляд с девушек. Они двигались медленно в такт музыке, немного отдалившись, они посмотрели друг другу прямо в глаза, затем сплели свои руки в сильном рукопожатии, запустив свои пальцы между пальцев друг друга, а затем будто не сговариваясь со спокойной и уверенной страстью в глазах посмотрели в нашу сторону. Антонелло тяжело вздохнул, продолжая смотреть на них. Они отвечали ему интересом, не сводя теперь уже в танце взгляд с него. Было видно, как они постепенно обезоружили его.

– Они прекрасны. И откуда в них столько умения в обольщении? И как ты еще, черт тебя дери, не поддаешься на это.
– Это не легко, должен признать, соблазн велик. Но я покину тебя и дам тебе насладиться этим вечером, не удручая уроками морали и порцией осуждения. Получай удовольствие, друг мой, тебе сегодня можно.

Мы понимающе попрощались, Антонелло проводил меня взглядом, перед выходом я оглянулся, и одобрительно подмигнул ему, совсем как когда-то, чем вызвал его теплую улыбку. Я ничуть не одобрял его действий, но я видел его душевные терзания, которые он так старался прятать за извечную стену умелой иронии, и мне хотелось, чтобы в этот невеселый для него вечер, он отдохнул как следует. Я знал, что эти девушки заставят его почувствовать себя так, как ему нужно. Он взял бутылку шампанского и расслабленным уверенным шагом направился в их сторону. Все же в свои 43, хоть он этого и не сказал, он был необычайно хорош.

Я вышел на морозную улицу и почти сразу отрезвел. Я решил прогуляться, чтобы немного развеять мозг и переварить этот вечер, попытаться разобрать все, что навалилось в последнее время. Я прошел по Галерее и вышел к Дуомо, где в этот поздний зимний час не было ни души. Я любил это место и часто сетовал, что его так облюбовали туристы, но в этот редкий час, когда жизнь здесь словно замирала, я вдоволь наслаждался площадью, раскинувшейся в центре любимого мной города.

И все же я поймал себя на мысли что хочу быть где-то совершенно не здесь. Нет, я не хотел сбежать от своей жизни. Но мирские заботы будто вдруг навалились всем весом, побуждая меня осознать, как я устал от них. Я хотел быть где-то далеко от города, созерцать природу. Я вспомнил Герхарда, вспомнил то лето, когда я жил жизнью других, так не похожей ни на что.

Я хотел было осудить Антонелло, но вспомнил что и сам был далеко не без греха. Даже одно то, что на секунду я допустил мысль о том, чтобы провести этот вечер с девушками, означало что я вовсе не семейный святоша, как полагал Антонелло. И что пусть и с очень малой долей вероятности, но все же в одном из множества вариантов развития событий, несмотря на жену и прекрасных дочерей, мирно спящих дома, я мог бы поддаться соблазну и быть в этот вечер совсем в другом месте, пребывая в мире Антонелло, где измена – это неизбежная часть реальности. Где она ничего не значит, не несет в себе ни капли символизма и смысла, лишь являясь чистым соблазном, что растворится и утонет в ночи.

Кто из нас был чище, кто был откровеннее и честнее с собой? Я нередко об этом задумывался. Уходя от искушения, по-настоящему ли я свободен от него, или же просто в очередной раз убеждаю себя в том, что мне это не нужно и лучше будет воздержаться? Так честен ли я по-настоящему в таком случае? Делает ли это меня лучше?

Проходя по морозным, тепло освещенным ночным улочкам, лишенным в этот час какого-либо движения, помимо пьяных молодежных компаний, я брел домой через Навильи. В такие моменты, пустынный город, безмолвствуя, приобретал в моих предвзятых глазах свое величие. В это время года Милан, для меня лично, примерял на себя особую красоту и очарование.

written by ostrovich

Leave a comment